As adults we know how difficult it can be to change our habits. As such, it is important we encourage our kids and teens to develop the habit of positive thinking before they solidify a pessimistic view of life. Being negative has nothing to do with being realistic ("I just call it as I see it!") it's just one interpretation of the many possible ones. Being positive on the other hand injects a note of hope and expectancy. It's a much healthier mindset.

In my practice, I love to work with and empower parents. While my one-on-one work with youth is creates immediate changes, it is my work with parents that helps the changes stick around long after I exit the scene. As such I direct much of my writing to parents, hoping to challenge them, inspire them, and guide them to think in different ways.

Here are common ways I suggest to parents to correct their teens' negative thinking:
Challenge your teen's negative thinking: Often times, you can challenge your teens negative thinking through logic alone. For example, if your teen holds the belief that new people tend not to like him ask him what he basis this conclusion on. Is it a preconceived expectation that tends to colour his view of reality? Is it based on some past experiences that lead him to believe every future experience will be the same? Future predictions, believing to be able to read others' minds, all or nothing thinking, and catastrophizing are some of the major areas of faulty thinking.

Challenge your teen to step out of the comfort zone: Teens are willing to try new things if they are not worried about failing and of what that failure means. If the temporary failure is considered a part of the process and if it can be separated from what that means about him, perceived failure is no longer so threatening. Clarify this for your teen and challenge him to try something he otherwise wouldn't.

A failure is not a failure: As a society we have conditioned ourselves to believe that anytime something does not work out as planned it is a failure instead of a ‘learning lesson.' The word failure is defeating and has a note of finality in it where as a learning lessons sounds more positive and allows room for improvement. In my eyes failures only happen when people give up. Anytime your teen refers to ‘failures' ask him to look deeper into the situation and ask him what he has learned and what he would do differently if he could do it again. Challenge him to try again if that is an option.

Watch yourself: Just as a kitten learns how to be a cat from his mom, kids learn how to be human, how to think, and how to behave from their parents. Yes, you must watch your thinking and speaking patterns (keep a journal to help you get a sense of your positivity/negativity patterns). Practice steps 1 to 3 in front of your teen. Just as a kitten follows mother cat's example, your teen will follow yours.

Best Wishes to YourFamily!

Life is full of distractions that can lead youth to accidently or intentionally step off the road to self-discovery and self-fulfilment only to end up disoriented, confused and unhappy. Teens are particularly likely to step off the right path as they search for their true self and a place to fit in.

Through the principles of self-love and self-awareness Ivana guides her clients to the path of success. Ivana directs her clients to develop a healthy attitude and a healthy level of self-confidence and self-esteem by leading her clients to understand their true worth and potential, to focus on what matters, and to help them develop goals and a vision to guide them in a direction that is right for them.

For more information visit www.lifecoachintoronto.com

После поражения «платформистов» журнал «Дело труда» перешел в руки анархо-синдикалистов. Немного «подувшись» на критиков «Платформы», Махно постепенно наладил отношения с былыми противниками. В. Волин редактировал его мемуары, И. Метт из группы Волина помогала ему как переводчик, тексты Махно печатал антиплатформистский журнал «Пробуждение». Попытки создать конструктивную программу анархистов тоже не были оставлены – теперь лидерство перешло к анархо-синдикалистам с их теорией «переходного периода». Их программа была более демократической, чем отягощенная «военщиной» «Платформа».

Теоретик анархо-синдикалистов и фактический редактор «Дела труда» Г. Максимов в это время интенсивно изучал и опыт Российской революции, и теоретические работы Бакунина, подзабытые анархистами. В 1932 г. он опубликовал краткое изложение своих взглядов под названием "Мое социальное кредо", а в 1934 г. – «Беседы с Бакуниным о революции» – актуальный сборник цитат классика со своими комментариями. Это был своеобразный итог споров анархистов о своей конструктивной программе, учитывавший и споры вокруг «Платформы».

Г. Максимов выделяет три направления эволюции к анархии и коммунизму после революции: самоорганизация в производственные союзы, которые в лице коллективов возьмут в свои руки производство; создание кооперативных обществ потребителей, которые приведут к потребительскому коммунизму; территориальное самоуправление – конфедерация людей[738]. Эта сетевая организация, в которой личность оказывается на пересечении равноправных объединений производителей, потребителей и жителей граждан, актуальна и как проект развития общества в XXI веке.

Подспудный конфликт между анархией и коммунизмом разрешается Г. Максимовым на уровне политической философии: "Я верю, что анархия как политическая форма общества единственно возможна в состоянии полной свободы самостоятельных членов социального тела как противоположность централизованному управлению ими... Я верю, однако, что нельзя наслаждаться только политической свободой. Для того, чтобы быть свободным в действительном смысле слова, каждый должен обладать экономической свободой. Этот тип свободы, я убежден, неосуществим без отмены частной собственности и без организации коммунального производства на основе принципа "от каждого – по его способностям" и коммунального потребления по принципу "каждому – по его потребностям""[739].

Таким образом, коммунизм рассматривается как экономическая свобода, не принуждение к равенству, а отсутствие экономического принуждения. Коммунизм не может приносить интересы отдельной личности в жертву сообществу. Но чтобы достичь столь гармоничного сочетания персональных интересов всех людей, нужно время.

Г. Максимов обращает внимание на то, что "несмотря на свои внутренние противоречия и все утверждения марксистских экономистов, капитализм в его современном империалистическом облике направляется к ликвидации неорганизованного рыночного соревнования и к аккуратному измерению рыночных возможностей. Более того, он доказал свою способность установить, выражаясь большевистским термином, "плановую экономику", основанную на вычислении производительных сил, равно как и на "рационализации производства""[740].

Переход индустриального общества в государственно-монополистическую стадию, подмеченный Г. Максимовым, подтверждал, что плановость и "рационализация" не являются отличительными чертами идеологии социализма. В то время, когда государственный "социализм" и капитализм идут по пути всеобщего огосударствления, анархизм может выдвинуть альтернативу свободы и солидарности. Но свобода не может прийти одним скачком. Она должна опираться на прочные структуры самоуправления, отработанные экономические и политические механизмы, морально-этическую традицию, наконец. Создать все это может только переходный период, конструктивна работа, а не голое отрицание: "Я верю, что наступила эпоха практического осуществления анархизма, что анархизм перестал быть теорией и стал программой, и что вследствие этого анархизм вступил в конструктивный период своего развития. Я усиленно содействую этому развитию и потому в анархизме я – КОНСТРУКТИВИСТ»[741]. Только разработав ясную конструктивную программу, опирающуюся на реальные ростки самоуправления и свободы в современном обществе, анархизм сможет победить.

В ходе дискуссии вокруг "Платформы" радикальные анархо-коммунистические идеи разных направлений дискредитировали друг друга, что привело к усилению тех направлений анархизма, которые размышляли о невозможности получить в ходе революции “все и сразу”.

Теоретический кризис радикального анархо-коммунизма придал новый импульс разработке анархо-синдикалистской теории «переходного периода» и идеи эволюционного движения к анархии путем поглощения существующего общества анархической субкультурой (М. Неттлау, М. Корн, авторы журнала "Пробуждение")[742].

Анархо-синдикалисты постепенно вернулись от анархо-коммунизма П. Кропоткина к анархо-коллективизму М. Бакунина, оставив коммунизм лишь в качестве далекой перспективы, общей тенденции развития человечества.

* * *

Мысли анархистов в это время все больше занимает Испания. Махно продолжал пользоваться большим авторитетом в международных анархистских кругах. Своеобразным политическим завещанием батьки стало его письмо к испанским анархистам Х. Карбо и А. Пестанья. Н. Махно пишет, что завоевание земли, хлеба и воли должно быть "наименее болезненным"[743]. Он не является апологетом насилия. Как и в 1917 г., сначала нужно попытаться решить дело миром, опираясь на широкие массы. Н. Махно даже признает, что Испанская революция началась "с избирательного бюллетеня", демонстрируя, таким образом, готовность российского анархизма частично пересмотреть отношение к выборам[744].

Оценивая первые итоги Испанской революции (которые он считал неутешительными), Н. Махно вспоминает об организационной беспомощности городских анархистов России и Украины. Та же тенденция беспокоит его и в Испании: "Ощутив относительную свободу, анархисты, как и обыватели, увлеклись свободно-говорением"[745]. А нужно создавать сильные массовые организации (испанские анархисты вскоре добьются больших успехов на этой ниве).

Другая проблема, которую с особой остротой поставила Испанская революция, касалась политики союзов.

"Платформа", текст которой был опубликован в "Деле труда" в июне-октябре 1926 г., предлагала радикально-коммунистическую программу и жесткие организационные формы анархистского движения.

Она провозглашала: "Одно из двух – или социальная революция закончится поражением трудящихся – и в этом случае надо будет снова готовиться к борьбе, к новому наступлению на капиталистическую систему; или она приведет к победе трудящихся – тогда последние, овладев позициями самоуправления – землей, производством, общественными функциями – приступят к построению свободного общества. Это будет началом построения анархического общества, которое, раз начавшись, пойдет затем беспрерывно дальше, укрепляясь и совершенствуясь"[707]. Но опыт гражданской войны заставляет Махно и Аршинова рисовать общество, организованное хоть и снизу, но довольно жестко: "Организаторские функции в новом производстве перейдут к специально созданным рабочими массами органам управления – рабочим советам, фабрично-заводским комитетам или рабочим фабрично-заводским управлениям"[708].

«Платформа» отмежевывалась от теории «переходного периода», но сама предлагала проект не чисто анархического и коммунистического, а переходного общества, где альтруизм и братская солидарность соседствует с принуждением меньшинства большинством и органами демократической власти. Такой была «Махновия», такими будут и вольные Арагон и Каталония во врем Гражданской войны в Испании.

Эту систему Махно и Аршинов уже не считают государством, как Ленин не считал «вполне» государством власть советов. "Государство должно отмереть не когда-то, в обществе будущего. Оно должно быть разрушено трудящимися в первый же день их победы и ни в какой иной форме не должно быть восстановлено. Место его займет система федеративно объединенных самоуправляющихся производственно-потребительских организаций»[709]. «Органы эти, связанные между собою в пределах города, области и затем всей страны, образуют городские, областные и наконец всеобщие (федеральные) органы руководства и управления производством"[710]. Предполагается и единая система планирования: "Но в единой мастерской может быть только единое планированное производство, т.е. производство, построенное по единому плану, построенному производственными организациями рабочих и крестьян на учете потребностей всего общества, и продукты этой мастерской принадлежат всему обществу"[711]. Кто будет вырабатывать этот план? Чем это отличается от марксистской идеи управления обществом как единой фабрикой?

Эта система экономического регулирования имеет много общего с коммунистическими и социал-демократическими концепциями государственного регулирования экономики – в условиях отсутствия рынка именно центральные органы получают решающие права в принятии общих экономических решений. Однако от государственных концепций проект "платформистов" отличает приверженность принципу формирования регулирующих органов как территориальной федерации самоуправляющихся предприятий. Это внушает авторам "Платформы" надежду на то, что "будучи избираемы массой и находясь под ее постоянным контролем и воздействием, они постоянно будут обновляться, осуществляя идею подлинного самоуправления масс"[712].

Идея планирования, высказанная Аршиновым и Махно, получила "достойный отпор" со стороны Волина: «Основным вопросом организации нового производства является вопрос о том, будет ли оно централизовано и планировано, как это представляют себе, например, большевики, или же, наоборот, децентрализовано и построено на строго федеративных началах»[713].

Жизнь оказалась мудрее спорщиков. Во время Испанской революции анархисты будут налаживать производство, используя и планирование, и бартерный товарообмен, и ненавистные анархо-коммунистам рыночные отношения.

Как показал опыт России, сколь бы успешными ни были первые шаги трудящихся в начале революции, "имущие господствующие классы на долгое время сохранят огромную силу сопротивления и в течение ряда лет будут переходить в наступление на революцию, стремясь отвоевать отобранные у них власть и привилегии"[714].

Этот прогноз (вполне реалистичный, как покажет не только российский, но и испанский опыт 30-х гг.) не оставляет сомнений – стратегия чисто оборонительной самозащиты трудящихся обречена. Объединенная армия государственников по очереди раздавит восставшие профсоюзы и фабзавкомы. Если ориентироваться на вооруженное сопротивление в гражданской войне, то неизбежно формирование революционной армии.

Труженики, "чтобы удержать завоевания революции, должны будут создать органы защиты революции, чтобы всему этому противопоставить соответствующую боевую силу. В первые дни революции такой боевой силой явятся все вооруженные рабочие и крестьяне. Однако лишь в первые дни, когда гражданская война еще не достигнет своего кульминационного пункта и когда борющиеся стороны не выдвинут еще правильно построенных военных организаций"[715].

В 1936 г. в Испании события развивались по подобному сценарию. Несмотря на первоначальные успехи, республиканцы и анархисты опаздывали со строительством "правильно построенной военной организации", что стало одной из причин потери ими инициативы в войне. Об этом предупреждали "платформисты": "В социальной революции наиболее критическим моментом является не момент низвержения власти, а момент, который наступит после этого низвержения, момент всеобщего наступления низвергнутого строя на трудящихся, когда надо будет удерживать достигнутые завоевания"[716].

В этот момент, по мнению "платформистов", революционные силы должны создать свою армию. Но как совместить идею армии с анархизмом? "Отрицая государственнические властнические принципы управления массами, мы тем самым отрицаем государственнический способ организации военной силы трудящихся, т.е. отрицаем принцип принудительной государственной армии. Согласно основным положениям анархизма в основу военных формирований трудящихся должен лечь принцип добровольного комплектования. Как на пример таких формирований, можно указать на партизанские военно-революционные формирования рабочих и крестьян, действовавшие в русской революции"[717].

Однако добровольческая (наемная, поскольку солдат кто-то должен кормить) армия никак не гарантирует от диктатуры. Она вполне может превратиться в самостоятельную касту, противопоставившую себя обществу.

В мире поднялась кампания в защиту Махно, которую вели массовые анархо-синдикалисткие организации.

27 ноября Махно второй раз в жизни предстал перед судом. Его обвиняли в контактах с миссией УССР в Варшаве и подготовке восстания. После того, как абсурдность этого обвинения стала очевидна, прокурор стал доказывать, что Махно не политэмигрант, а бандит. Возникла угроза, что Польша использует узников как разменную монету в дипломатической игре и выдаст их большевикам.

Выступления батько на процессе имели успех – особенно напоминания о том, что своими действиями в тылу красных он фактически спас Варшаву в 1920 г.[705] Уголовные обвинения доказаны не были, и 30 ноября Махно был оправдан. Он поселился в Торуни, но после откровенных заявлений о стремлении продолжать вооруженную борьбу с большевиками польское правительство выслало Махно из страны в январе 1924 г. К этому времени было уже ясно, что в ближайшее время поднять восстание на территории СССР не удастся. Махно уехал в Данциг, но там тоже подвергся преследованиям, и перебрался в Париж, где и прожил остаток дней.

Последние годы Махно не были такими же бурными, как предыдущие, но все же это не было тихое угасание, подобное жизни многих эмигрантов. В Париже Махно оказался в самом центре политических дискуссий.

После завершения Российской революции отечественные анархисты оказались носителями уникального практического опыта революционной борьбы и создания нового общества. Опыт, которым обладали анархисты из России и Украины, определял то внимание, с которым мировая анархистская общественность следила за спорами в среде российских анархистов в 20-30-е гг. Важность исхода этих споров для мирового анархизма определила и активное участие в них таких авторитетных в международных анархистских кругах теоретиков, как Александр Беркман, Энрике Малатеста, Макс Неттлау, Луиджи Фабри, Себастьян Фор, Рудольф Рокер и др. Но их авторитет, приобретенный десятилетиями участия в анархистском движении и множеством произведений, на которых воспитывались целые поколения анархистов, оказывался решающим не сам по себе, а только в соответствии с тем или иным мнением, поддержанным деятелями российского анархизма. Ведь за их плечами была практика революции.

Дискуссии анархистов из России оказались в центре эволюции анархистской мысли между двумя европейскими революциями, в которых анархизм сыграл заметную роль Российской и Испанской революциях. Развитие идей хранителей опыта Российской революции во многом определяло логику развития анархизма того времени.

Участие анархистов в махновском движении и других выступлениях против власти РКП(б), поддержка ими Кронштадского восстания, активизация анархо-синдикалистской пропаганды в городах – все это вызывало репрессии против анархизма со стороны карательных органов большевистского режима. Большинство лидеров анархизма было арестовано, им угрожала гибель. В 1921 г. под давлением международной общественности руководители РКП(б) приняли решение выслать из страны часть арестованных анархистов, среди которых были видные анархо-синдикалисты Г. Максимов и А. Шапиро, В. Волин и П. Аршинов.

Вскоре сформировались три основных группировки анархистов-эмигрантов, различавшиеся прежде всего тактическими разногласиями и практическим опытом. Первая – анархо-синдикалисты (А. Шапиро, Г. Максимов, Е. Ярчук и др.), считали основным направлением работы создание синдикатов, способных взять в свои руки регулирование социально-экономической жизни. По прибытии за рубеж они организовали Комитет защиты анархо-синдикалистов в России. Комитет вошел в качестве рабочей группы в структуру Международного товарищества рабочих – созданного при участии российских эмигрантов на конгрессе революционных синдикатов и анархо-синдикалистских групп в Берлине в 1922-1923 гг. объединения крупнейших синдикалистских профсоюзов, насчитывавших позднее в общей сложности более миллиона человек. А. Шапиро стал одним из трех секретарей МАТ. В 1923 г. Комитет выпускал журнал "Рабочий путь". Члены Международного товарищества рабочих считали основной организационной формой сил, стремящихся к анархии, синдикаты – профсоюзы, выступающие за революционное переустройство общества на основе безгосударственного социализма и коммунизма. Анархо-синдикалисты выдвинули идею “переходного периода” к анархии после революции. В соответствии с ней после революции власть отомрет не сразу, а сначала перейдет к сети самоуправляющихся организаций – рабочих профсоюзов, потребительских обществ и территориальных коммун. Но большинство анархистов были воспитаны на трудах Кропоткина конца XIX – начала XX вв., и верило в немедленный переход к анархическому коммунизму в ходе социальной революции. Анархо-синдикалистская идея “переходного периода” была навеяна как раз опытом Российской революции и открыла путь разработке программы-минимум анархистского движения, реалистичных моделей устройства уже не капиталистического и не бюрократического, но в то же время еще не коммунистического общества. Но анархо-синдикалисты имели среди российских анархистов репутацию “меньшевиков нашего движения”, и их идея подверглась острой критике со стороны преобладающих в мировом анархистском движении сторонников радикального анархо-коммунизма. Однако в 1923-1925 гг. ветераны анархистского движения Макс Неттлау и Мария Корн обратили внимание анархистов на необходимость постепенного вызревания анархических отношений в предреволюционном обществе. Правда, эти взгляды остались тогда фактически незамеченными.

В конце 1921 г. пространство бывшей Российской империи представляло собой выжженную землю. Голодали Поволжье и Украина – хлебные житницы. Промышленность лежала в руинах. Война закончилась не только из-за уступок большевиков крестьянству, но и в результате всеобщего изнеможения. Но дым рассеется, и выяснится, что Великая Российская революция стала началом могучего рывка страны в будущее.

В 1917-1922 гг. за короткий в историческом масштабе срок страна неузнаваемо изменилась. Царскую символику вытеснили красные флаги и звезды, в коридорах власти аристократов во фраках и золотом шитье сменили относительно молодые люди в кожанках и френчах, общественная атмосфера веяла духом перемен, устремленности в будущее, неповторимости происходящего — страна Советов впервые в мире пробивала дорогу к социализму — неведомому светлому будущему человечества. Среди тех, кто составил новый правящий класс, было немало бывших участников оппозиционных коммунистам организаций от эсеров до анархистов. Они принимали цели компартии, хотя по-прежнему были не в восторге от методов. В этом отношении, впрочем, они мало отличались и от стопроцентных коммунистов, также разделившихся на фракции и живо обсуждавших вопросы «За что боролись?» и «Куда идти». Махно мог быть среди них, если бы «вовремя сориентировался», отказался от своих принципов. Тогда он носил бы чин комкора, дружил бы с Антоновым-Овсеенко, поправил бы здоровье и дожил бы не до 1934 года, а до 1937-го. Но он не отказался от принципов…

* * *

Иным был выбор Каландаришвили, который в 1921 г. вступил в компартию. Его биограф И. Подшивалов ставит в связи с этим финалом сибирского Дедушки более общую проблему: «Имя Нестора Каландаришвили среди сибирских партизан гремело также, как имя Нестора Махно среди украинских повстанцев. Оба принадлежали к одному политическому направлению – анархо-коммунизму, оба участвовали в революции 1905 г., оба сидели в тюрьмах, и оба даже получили от большевиков орден Красного Знамени. Но, несмотря на сходство биографий, жизненный путь двух этих людей завершился по-разному. Украинский крестьянин Махно из последних сил бился с большевиками, ушел за кордон и умер, оклеветанный в глазах своего народа, в Париже, а грузинский дворянин Каландаришвили был убит, подавляя восстание якутов и эвенков, после чего канонизирован. Махно лежит на кладбище Пьер-Лашез возле Стены Коммунаров, Каландаришвили похоронен в Иркутске на горе Коммунаров. Разные оказались Коммунары...

О подвигах Нестора Каландаришвили написано предостаточно. Нас же интересуют причины перерождения любимого крестьянами и рабочими партизанского командира в верного слугу большевистского режима. Ведь он не был одинок в своем выборе. Тем же закончил свой путь "последний гайдук" Бесарабии Григорий Котовский... И любимец черноморских матросов анархист Борис Мокроусов, через четверть века получивший звание Героя Советского Союза..., матрос-балтиец Павел Дыбенко залил кровью родной Кронштадт, восставший против большевиков в 1921-ом г. Все остальные народные вожаки, народом выдвинутые, а не Москвой назначенные, в конце концов пали жертвами троцкистско-ленинской "борьбы с партизанщиной".

И. Подшивалов считает, что "главная причина падения Каландаришвили заключается, на наш взгляд, в том, что сибирский Дедушка никогда не был по-настоящему идейным анархистом. Кондотьер революции, он примыкал к тем, кто "забирал круче", не вдумываясь, чем это может закончиться"[698]. Стоило Каландаришвили получить почет и ответственные посты у большевиков, встретиться с Лениным (как не вспомнить встречу Ленина и Махно), и он окончательно перешел в стан большевизма.

При всей справедливости слов И. Подшивалова, такое объяснение не достаточно. Во-первых, разделение героев гражданской войны на тех, кого «приручили», и кто «пал жертвой», в большинстве случаев не связаны с анархической идейностью. Большинство «народом выдвинутых» советских командиров все же приняли власть компартии как наиболее понятную их неискушенному в теории солдатскому мышлению. Даже такой классический красный генерал, как Буденный, был «народом выдвинутым», а Москвой только утвержденным – и не без проблем. Но он в конце концов он принял коммунистический централизм. В то же время среди жертв "борьбы с партизанщиной" были далеко не только "по-настоящему идейные анархисты", но и «беспартийные большевики», в какой-то степени "кондотьеры революции". Большевики тоже учились, и приручать "кондотьеров", но и, если обстановка позволяет, превентивно расправляться с колеблющимися. А ведь ни Миронов, ни Думенко идейными анархистами не были. В этом смысле судьба Каландарищвили тоже не была гарантирована – не срази его пуля повстанца, он после очередного конфликта с каким-нибудь чиновником мог оказаться и в ОГПУ.

С другой стороны, вполне идейные анархо-коммунисты могли прийти к большевизму, как, например, Я. Новомирский. Ярким примером такой эволюции станет также идейный учитель Махно П. Аршинов.

Таким образом, логика революции делила людей на своих и чужих вне прямой зависимости от их приверженности анархо-коммунизму. Человек мог встать на пути государства, почувствовав, что оно душит «его» революцию, а мог прийти к большевизму, исходя из логики своей идеологии.

Как раз анархо-коммунизм открывал перед человеком две дороги – к антиавторитарному социализму либо к коммунизму. А вот к белым – ни-ни. Каким бы ни был Каландаришвили «кондотьером», а Махно – готовым вступать в союзы, но они не могли даже тактически подчиняться белым. И это – их принцип, через который они не переступали.

Практика революции показала анархистам, что сразу достичь анархии и коммунизма не получается. Значит, нужно либо выбирать что-то одно (отсюда – выбор части анархистов и левых эсеров в пользу коммунизма), либо бороться за более скромные цели, «переходное» общество – синдикализм, самоуправленческий социализм.

До анархии – долгий путь. Да и до коммунизма оказалось не ближе.

Один из ведущих анархистских идеологов Яков Новомирский, которого трудно обвинить в том, что он не был идейным анархистом, вступил в РКП(б) в 1920 г. Он так объяснял свой шаг: "Р.К.П. не состоит из одних ангелов и гениев. Она делала ошибки, и очень досадные. Но, во-первых, она своих ошибок не скрывает и никого не уверяет в своей непогрешимости.

Разгром белого движения привел к вступлению Российской революции в новую фазу. Теперь исчезла угроза реставрации дореволюционного режима силами белого движения. Крестьяне больше не опасались, что белые отнимут у них землю. Тысячи рабочих теперь не боялись массовых репрессий против участников революции со стороны контрреволюционеров. Исчезновение этой угрозы лишило оснований политику "военного коммунизма", которая формировалась в условиях мобилизации всех сил ради победы в гражданской войне. Но большевики не собирались отказываться от "военного коммунизма", так как считали его прямой дорогой к новому коммунистическому обществу. Режим «военного коммунизма» был сохранен во всей полноте. Социальная напряженность стала стремительно нарастать.

Анархисты и левые эсеры надеялись, что это приведет к “третьей революции” (по аналогии с Февральской и Октябрьской), в ходе которой народ свергнет большевистскую диктатуру. И действительно, в 1920-1921 г.г. разразился острый социально-политический кризис, который знаменовал финал Российской революции.

Почему коммунистическое руководство сохраняло систему социальных отношений, рассчитанную на войну? Потому что она была рассчитана на весь переходный период к мировому коммунизму. Победа над белыми – это еще не мир, это лишь новая передышка. Кругом – кольцо врагов, и нам еще предстоят войны с белополяками, белофиннами, белонемцами и белофранцузами. Но раз так уж вышло, что марксистская партия первой победила в отсталой стране, нужно показать миру пример рациональной организации экономики и общества.

Лидеры большевиков считали, что сохранение в руках государства полного контроля надо всей хозяйственной жизнью и всеми предприятиями страны позволит вести хозяйство по единому плану, продиктованному из партийно-правительственного центра. Первым опытом такого плана стал ГОЭЛРО – Государственный план электрификации России. В соответствии с этим планом промышленность страны должна была быть переведена на электрическую тягу, что позволило бы значительно рационализировать производство, увеличить его мощность и обеспечить возможность управления всем хозяйством из единого центра. Перспектива электрического перевооружения производства, строительства мощных электростанций вдохновляла миллионы людей. Ленин придавал этому плану огромное значение и даже заявил, что "коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны". Это значило, что лидер большевиков считал: электрификация обеспечит материально-техническую базу коммунизма так же, как установленный большевиками режим обеспечит социально-политическую опору новым коммунистическим отношениям. Крестьянское хозяйство тоже предстояло перестроить по промышленному образцу – съезд принимает решение о вовлечении крестьянских хозяйств в плановую систему, то есть о государственном управлении крестьянской экономикой.

В условиях разорения станы войной и большевистской политикой картина электрифицированного производства казалась фантастической. Встречавшийся с Лениным в это время выдающийся английский писатель-фантаст Герберт Уэллс назвал его великим мечтателем. Англичанин не понимал, где Ленин найдет средства на строительство десятков электростанций. Но Ленин и партия большевиков считали, что они могут мобилизовать массы рабочих и крестьян на строительство новых предприятий так же, как до этого на войну. Средства на строительство должно было снова дать разоренное войной и поборами крестьянство страны. Характерно, что на съезде советов Ленин признал, что большевики чувствуют себя должниками перед крестьянами, но долг вернут не сейчас, а когда восстановят промышленность. Но по плану большевиков восстановление и модернизация промышленности должны были происходить одновременно с ликвидацией крестьянства как класса, превращения его в слой сельских рабочих, управляемых государством. Это напоминало обещание вернуть долг кредитору, которого собираешься убить.

Но сразу же после разгрома Врангеля этот стройный план стал давать сбои. Если в середине и даже осенью 1920 г. поставки продовольствия в города шли бодро, то в декабре они стали стремительно падать, и перед столицами встала угроза голода. Крестьяне таким образом напомнили коммунистическим правителям, что деревня оказалась перед угрозой голодной смерти, и не видит оснований далее снабжать «Коммунию». А раз коммунисты изымают хлеб насильственно, то селяне стали активнее поддерживать повстанчество. После поражения белых оно разлилось еще сильнее, чем в 1919 г.

И среди рабочих росло недовольство политикой большевиков, которые довели города страны до голодного состояния. В этих условиях в партии большевиков обострились внутренние разногласия по поводу путей дальнейшего развития страны. Противоречия в правящей партии приняли форму дискуссии о профсоюзах.

Лидеры большевиков полагали, что грандиозные задачи строительства коммунизма требуют еще жестче организовать рабочий класс. Основной организацией рабочих были профсоюзы, и поэтому именно профсоюзы оказались в центре дискуссии в партии большевиков после гражданской войны.

Дискуссия началась с того, что Троцкий предложил "перетряхнуть" профсоюзное руководство, после чего сделать профсоюзные структуры государственными органами. Это вызвало протесты профсоюзных лидеров во главе с Михаилом Томским.

Если Троцкий выступал за усиление диктаторских механизмов, за превращение профсоюзов в рычаг управления рабочими, то рабочая оппозиция во главе с Александром Шляпниковым и Александрой Коллонтай в соответствии с программой партии предлагали передать власть съездам производителей (фактически – профсоюзам), отказавшись от диктата Совнаркома, ЦК и карательных органов. Идея передачи значительной власти профсоюзам и советам выдвигалась и группой "Демократического социализма" ("децистами") во главе с Тимофеем Сапроновым. Однако между децистами и рабочей оппозицией существовали острые противоречия. Дело в том, что децисты отстаивали позиции региональных партийных кланов, против которых на местах боролись рабочие оппозиционеры, выступавшие за передачу партийных постов от бюрократии рабочим.

"Рабочая оппозиция" считала необходимым ускорить провозглашенное большевиками "отмирание" государства. Поэтому их противники обвиняли этих оппозиционеров в анархо-синдикалистском "уклоне" от общей партийной линии. Но эта линия еще не была выработана. Теоретик партии Николай Бухарин предложил компромиссную позицию между предложениями Троцкого, "рабочей оппозиции" и "децистов".

Быстрая победа над Врангелем приблизила новые испытания для Махновского движения. Один из командиров Г. Василевский говорил 15 ноября П. Аршинову: "Конец соглашению! Ручаюсь, что через неделю большевики будут громить нас"[643].

13 ноября Гуляйпольский совет постановил "довести до сведения командования Южного фронта о том, что красное командование на фронте недружелюбно относится к командованию Революционной повстанческой армии (махновцев) на почве симпатии красноармейцев к командованию Революционных повстанцев (махновцев) и желания их перейти в ряды повстанчества. Красное командование не старается все назревшие вопросы разрешить мирным путем, а обострить их"[644].

Уже 17 ноября, на следующий день после ликвидации Южного фронта, Фрунзе отдал приказ: "Украинскую повстанческую армию передаю в оперативное подчинение командарма 4-й, которому иметь в виду предстоящую переброску армии совместно с 9-й стрелковой дивизией на Кавказ"[645]. Это прямо противоречило старобельскому соглашению, в соответствии с которым армия Махно передавалась лишь в оперативное подчинение Южному фронту и, следовательно, не должна была отрываться от родных мест. Переброска махновцев на Кавказ означала бы прекращение их существования как самостоятельной политической силы.

Гуляйпольский район также остался бы беззащитен перед лицом карательной машины большевиков. Тем не менее, махновский штаб всерьез обсуждал возможность похода в поддержку Кемаля в Турцию[646]. Одновременно Фрунзе отдал распоряжение предотвратить возможный прорыв махновцев из Крыма. В то же время в подготовке удара против махновцев царила неразбериха: “Крым от материка изолирован двумя кавалерийскими дивизиями... – докладывал Дзержинскому Балицкий. – Вчера на совещании решили так: не выпуская Каретникова из Крыма, окружить надежными частями – (киргизской бригадой, курсантами и другими) Гуляй-польский район, затем снестись с Фрунзе или Манцевым, который организует ликвидационную группу...”[647] Таким образом планы действий РККА и украинских чекистов разрабатывались самостоятельно и согласовывались на ходу.

20 ноября Махно отклонил требование двигаться на Кавказ и предложил провести переговоры для улаживания противоречий между сторонами, усилившихся после нескольких стычек между махновскими и красными подразделениями. Тогда же от секретного сотрудника ЧК махновское командование узнало, что в ближайшее время следует ждать нападения на Гуляй-Поле[648]. 23 ноября махновцы задержали в Гуляй-Поле 9 агентов красной разведки. Белаш вспоминает: "По чекистской линии из Харькова группа Мартынова (40 человек) была командирована в Гуляйпольский район со специальным заданием – разложить изнутри махновщину, а в случае неудачи – террористическими актами снять отдельных ее руководителей. Среди мартыновцев из Харькова была наша группа человек 10, руководимая анархистом и бывшим адъютантом Чередняка и Шубы, Мирским. Она посылала в штаб секретные сводки, и события предупреждались раньше, чем вполне созревали"[649]. Махновцы потребовали от Харьковского правительства разъяснений. Ответ властей был вполне доброжелателен: "Заговор, должно быть, является простым недоразумением, тем не менее советская власть для выяснения дела создает комиссию и предлагает штабу армии махновцев послать от себя в эту комиссию двух человек"[650]. Этот ответ был передан 25 ноября, когда красным стало ясно, что махновцы действительно раскрыли их группу[651].

24 ноября в руки махновцев попала отпечатанная в преддверии нового поворота большевистской политики листовка "Бей бандитов-махновцев"[652]. В тот же день Фрунзе издал приказ-ультиматум: "РВС Южного фронта считает задачу Повстанческой армии законченной и предлагает РВС Повстанческой армии немедленно приступить к работе по превращению партизанских повстанческих частей в нормальные воинские соединения Красной армии". Приказ сопровождался перечислением эксцессов во взаимоотношениях между красными и махновцами (в неблагоприятной для последних интерпретации) и оскорбительными выпадами в адрес Махно и частей, принимавших участие в штурме Крыма: "Махно и его штаб, послав для очистки совести против Врангеля ничтожную кучку своих приверженцев, предпочли засесть в каких-то особых видах с остальными бандами во фронтовом тылу"[653].

Махновцы изо всех сил стремились свести число инцидентов к минимуму. "Так, в с. Малотокмачка, – вспоминает Белаш, – один махновец обезоружил красного командира лишь потому, что понравился "Маузер" и верховая лошадь. Командир 2-го полка Клерфман за это расстрелял его на месте, возвратив лошадь и оружие потерпевшему коммунисту. В Большемихайловке пять махновцев убили начальника снабжения какой-то дивизии, а с ним трех красноармейцев за то, что добровольно не сдали оружие и деньги. Из штаба выехал Щусь и на месте расстрелял виновных махновцев. В Михайлово-Лукашово махновец – комроты отряда Чалого, вернувшегося из Мелитополя для организации пополнения Крымской группы, переманил к себе с 2-мя пулеметами взвод красноармейцев, которые охотно перешли к нему, тем самым обезоружив красную часть. Был скандал, и махновец – комроты за это был расстрелян. Таких случаев было много: и описывать их не стоит труда. Виновники-махновцы расстреливались до последнего (25/ХI) дня"[654]. На допросе в плену у красных Белаш утверждал: "Что касается массовых случаев нападения, раздевания и даже убийства красноармейцев, то в этом виноваты исключительно местные бандиты и крестьяне"[655]. Но Фрунзе, не проведя серьезного расследования, обвинял во всех бедах, происходивших в этих местах, именно махновцев. Ему были нужны поводы для выполнения поставленной политическим руководством задачи. По словам Белаша ультиматума Фрунзе в Гуляй-Поле не получали[656], что вполне естественно – нападение на махновскую столицу было внезапным.

Связь Крымской группы с Гуляй-Полем “оборвалась” за несколько дней до нападения. 20 ноября митинг бойцов вежливо отклонил предложение красного командования двигаться на Кавказ без приказа Махно. 25 ноября Каретников был “вызван в штаб”, по дороге арестован и позднее расстрелян. Но с частями Каретникова все оказалось не так просто – они разбросали обступавшие их красные части и вышли к Перекопу. На белых кавалеристы не были похожи, и их пропустили[657]. “Как было драться с братьями по оружию? – комментирует В. Голованов. – В этом смысле весь план “замкнуть” махновцев в Крыму имел колоссальный изначальный изъян: разгром повстанцев должен был осуществить те самые части, которые вместе с ними сражались против белых”[658].

1 октября Махно в обращении к действующим на Украине повстанцам призвал их прекратить боевые действия против большевиков. "Оставаясь безучастными зрителями, – говорилось в нем, – украинские повстанцы помогли бы воцарению на Украине либо исторического врага – польского пана, либо опять царской власти, возглавляемой германским бароном"[606]. 2 октября в Старобельске было подписано соглашение красных и махновцев. Его подписали М. Фрунзе, Б. Кун, С. Гусев с одной стороны и В. Куриленко и Д. Попов – с другой. Политическую часть соглашения заверил представитель Украинского правительства Я. Яковлев. В соответствии с соглашением между махновцами и красной армией прекращались военные действия, на Украине объявлялась амнистия анархистам и махновцам, они получали право на пропаганду своих идей без "призывов к насильственному свержению советского правительства", на участие в советах и в выборах на V съезд советов, намеченных на декабрь. Стороны взаимно обязались не принимать дезертиров.

Махновская армия переходила в оперативное подчинение советскому командованию с условием, что "сохраняет внутри себя установленный ранее порядок"[607].

Махновцы изложили свои предложения по дальнейшему сосуществованию с большевиками: "Ввиду того, что одной из существенных сторон махновского движения является борьба за самоуправление трудящихся масс у себя на местах, повстанческая армия махновцев выдвигает 4-й пункт политического соглашения, а именно: организация в районе действия махновской армии местным рабоче-крестьянским населением вольных органов экономического и политического самоуправления, их автономия и федеративная связь с государственными органами Советской Республики"[608]. Большевики обещали подписать и 4-й пункт, но оттягивали подписание под предлогом необходимости согласования с Москвой[609]. Переговоры по поводу нового пункта велись вплоть до нового разрыва отношений между махновцами и большевиками[610]. 16 октября соглашение было ратифицировано президиумом ЦИК Украинской советской республики[611]. От командования Южного фронта махновцы получили 100 миллионов рублей[612] – довольно скромную по тем временам сумму, которая воспринималась скорее как акт доброй воли, чем реальная помощь союзнику.

Часть махновцев категорически не поддержала этот союз. Отряды общей численностью 8 тысяч человек (у Махно осталось 13 тысяч человек) не пошли за Махно[613]. "Спустя некоторое время Каменев, Бондаренко, Пархоменко, Фомин и другие писали нам, примерно, следующее: "Мы не хотели мира с большевиками, которые способны обмануть. Мы не желаем проливать свою кровь на Врангелевском фронте лишь потому, что нашими плодами воспользуются большевики. Мы не признаем их революционерами и боремся с ними, как с государственниками, властителями и законниками. Желаем вам успеха в деле разгрома Врангеля и умоляем не ложить пальцы в рот большевикам – откусят"[614], – вспоминал Белаш о пророчестве ушедших. Несмотря на отказ от союза с красными, отколовшиеся отряды с 10 октября прекратили активные боевые действия.

Махно именовался теперь председателем Революционной повстанческой армии, а ее командующим стал С. Каретников[615]. Таким образом, Махно не попал в формальное подчинение к красному командованию.

К 16 октября Махно собрал свои отряды в единый кулак, который теперь составлял 11 тысяч пехоты и 3500 кавалеристов с 900 пулеметными тачанками. 18 октября махновцы прорвали фронт дроздовской дивизии и на следующий день, покрошив еще и марковцев, взяли Александровск. Под контролем Махно оказался весь его район от Гуляй-Поля до Полог. Фрунзе приказал Каретникову двигаться на Перекоп, но махновцы объяснили ему, что не собираются рисковать армией без поддержки красных. Фрунзе отменил авантюристичный приказ[616]. 28 октября, сражаясь плечом к плечу с 42 дивизией – своим прежним и будущим противником, махновцы взяли Большой Токмак. 29 октября крупные силы красных прорвали фронт белых в районе Каховского плацдарма и вышли в глубокие тылы Врангеля. Его армия спешно отступила в Крым. В Махновский район, который в это время распространялся на 32 волости[617], пришел мир.

1 октября член коллегии ВЧК В. Манцев обратился к Ф. Дзержинскому: “Обещал освободить Волина и Чубенко. Согласны ли Вы на это? Если да, то освободите, временно оставив их в Москве. Об освобождении уведомьте немедленно”[618]. Анархисты были освобождены и развернули свою агитацию по Украине, приняли участие в выборах на очередной всеукраинский съезд советов. "Набат", поддерживаемый авторитетом и ресурсами махновского движения, укрепился организационно, создал секретариаты во многих городах Украины, распространял махновские материалы, установил контакты с предприятиями[619]. На 1 декабря был назначен всеукраинский съезд анархистов в Харькове. Он был санкционирован властями, на него рассылались приглашения российским анархистам Е. Ярчуку, Г. Максимову и др.[620]

В Харькове работало махновское представительство. Первоначально в него входили Хохотва, Чарин и Клейн, а с 9 ноября более влиятельные деятели движения – Буданов, Таратута и Попов. В телеграмме чекиста Балицкого Дзержинскому говорилось о махновском представительстве: “Даже в Харькове они имеют успех. Вчера только (телеграмма отправлена 22 ноября) прекратились забастовки на паровозостроительном заводе, вызванные махновской агитацией на почве острого продовольственного кризиса”[621]. Понятно, что большевики не могли долго терпеть существование легальной махновской агитации – рабочие могли перейти на сторону анархистов. Но пока Махно нужен был в качестве военной силы против Врангеля, ВЧК приходилось выжидать.

Как только в районе Гуляй-Поля прекратились военные действия, там была установлена советская власть махновского типа. Был созван волостной совет (именовался также Исполнительным комитетом) – временный делегированный советский орган, в который вошли помимо анархистско-беспартийного большинства 20 эсеров и 5 коммунистов[622]. Секретарем совета до 11 ноября был Попов, а затем – рабочий П. Рыбин. В район прибыло около 100 анархистов, занявшихся культурно-просветительской работой[623].

В ноябре Гуляйпольцы несколько раз собирались на сход, разрабатывая проект положения "О вольном трудовом совете". Окончательно положение было утверждено советом 25 ноября, накануне нападения красных на район. Советы провозглашались "вольными" органами самоуправления трудящихся (крестьян, не эксплуатировавших бедноту, и рабочих) и должны были действовать в строгом соответствии с наказами избирателей. Запрещалось избрание в советы членов партий.

На Украине возвращение продразверстки и введение комбедов тут же привело к росту численности повстанцев. Махновское движение вновь набирало силу. Бывшие повстанцы опять готовы были поддержать Махно, которого теперь зовут все больше не "батька", а "малой". Он по-прежнему верен идее вольного советского строя: "Мы сражались и будем сражаться за действительно неограниченную свободу, за вольный строй... – говорится в махновской листовке. – Если тебя твои комиссары гонят на нас, не стреляй, а присылай своих делегатов и узнавай, кто мы... Не верь комиссарам... Мы боремся за вольную жизнь без насильников-комиссаров, чекистов... Бросайте винтовки и переходите в братские объятия махновцев"[564]. И переходили.

С местным населением красные вели себя грубо, воскрешая недавние картины господства белых. В то же время набранные из крестьян красноармейцы не проявляли энтузиазма в борьбе с махновцами: "Красноармейцы не очень сильно протестовали и быстро сдавали оружие, начальники же защищались до последнего, пока их не убили", – говорится в “дневнике жены Махно”[565]. У командиров были основания отбиваться до последнего. К этому времени махновцы начали уничтожать всех носителей власти – командиров, чекистов, руководителей продразверстки, милиционеров, коммунистов, председателей комбедов.

Крестьяне снова пошли к Махно. Его мобильный отряд в случае необходимости обрастал многотысячной армией, которая внезапно нападала даже на крупные соединения красных. В феврале 1920 г. махновцы отбивались от частей трех дивизий (общей численностью около 20 тыс.). 21 февраля махновцы снова захватили Гуляй-Поле. 1 марта после небольшого рейда по округе батька опять застал в Гуляй-Поле красных и разгромил их. "Пленных же, предупредив, чтобы в третий раз не попадались в Гуляй-Поле, ибо живыми не отпустят, распустили"[566].

Конечно, не всегда махновцы были столь добродушны. Красный и махновский терроры сплетались в единую вендетту: "Прибывши в Раздоры, узнали, что здесь красные отомстили невинным раздорцам за то, что нами было убито здесь пять коммунистов, – они расстреляли председателя, старосту, писаря и трех партизанов"[567]. "Кавалерия бросилась в село, пехота осталась далеко сзади. Вскоре нам сказали, что наши захватили человек сорок. Мы въехали в село и на дороге увидели кучку людей, которые сидели, а некоторые и стояли, и раздевались. Вокруг них крутились и на лошадях, и пешие, наши хлопцы. Это были пленные. Их раздевали для расстрела"[568]. Интересна реакция населения на казнь членов карательного отряда: "Селяне стояли и смотрели. Смотрели и радовались. Они рассказывали, как эти дни этот отряд хозяйничал в их селе. Пьяные разъезжают по селам, требуют, чтобы им готовили лучшие блюда, бьют нагайками селян, бьют, и говорить не дают"[569]. Описание безобразий махновцев в Гуляй-Поле 7 марта более невинно.

В махновской армии поддерживалась дисциплина, достаточная для ведения эффективных боевых действий. Типичными провинностями считались самовольная расправа с пленными, раздевание убитых, подмена лошадей, самовольные отлучки. Типичными наказаниями, в зависимости от вины – спешивание, изгнание, расстрел. Наказания накладывались после обсуждения бойцами, по резолюциям частей[570]. Однако нервное напряжение махновцы иногда снимали и алкоголем. Аршинов одобрительно пишет о готовности Махно выпить с бойцами, а Галина Кузьменко пишет о загуле мужа с осуждением (его психологический срыв в начале марта был связан с гибелью брата и тяжелым положением отряда)[571].

Главным судебным органом махновцев после разоблачения попытки убить Махно в июне 1920 г. была комиссия Реввоенсовета в составе С. Каретникова, Д. Попова (активного участника левоэсеровского выступления в Москве в 1918 г., с 1919 г. – анархиста) и Г. Кузьменко. Комиссия выносила решения на основе опросов жителей: "Арестовали по доносу трех человек, но греки стали их горячо отстаивать, и мы их освободили"[572]. Если позволяло время, процедура суда была еще более длительной: "Взятые в плен красноармейцы и командиры должны были пройти через руки комиссии в тесном контакте с членами культпросвета – которые выступали на митингах и последних агитировали. Что касается остальных лиц совработников, то комиссия решала на свою ответственность убедить подсудимых"[573]. Конечно, такие суды-митинги с убеждением и оправданием подсудимых были редкостью, но сами оправдания по результату опросов населения – довольно типичны, что признает даже такой пристрастный свидетель, как И. Тепер[574]. Желающих красноармейцев принимали в махновскую армию. В боевой обстановке пленных красноармейцев раздевали в целях снабжения махновских отрядов и для лишения противника боеспособности. Иногда, в озлоблении от неудач, в отместку пленных расстреливали[575]. Махновцы иногда преследовали и бывших повстанцев, решивших воспользоваться большевистскими амнистиями[576].

Счет расстрелянных махновцами шел на десятки человек в месяц (красный террор был более "массовидным"). Сам Махно признавал: "Да, мы агентов по продразверстке убивали, да, мы председателей комнезаможних кое-где по пути расстреливали, как расстреливали мы также и только кое-где милиционеров... Следовательно, поскольку мы боролись с большевистской системой власти, мы боролись и с ее носителями, с агентами этих носителей и со всей их вооруженной защитой"[577].

Фактически в районе существовало двоевластие. Органы и большевистской, и махновской властей действовали на подпольном положении. Местные большевистские органы докладывали: "Положение в Александровском уезде неблагоприятное. Вследствие постоянной угрозы Махно в некоторых волостях ревкомы работают нелегально. Были случаи убийств комиссаров, красноармейцев и разоружения воинских частей. Анархизм свил здесь крепкое гнездо и проявляется во всех волостях за исключением десяти (из сорока трех)... Количество "батек" и атаманов в некоторых местах превышает количество волостей, но все они ориентируются на Махно"[578].

В число носителей власти Махно включал членов комитетов бедноты, хотя сам создавал такие комитеты в 1917 г. Причина такой перемены – функции, которые теперь возлагала на комнезамы власть. Комитеты должны были помогать выявлению запасов хлеба у крестьян и быть опорой власти в деревне. За это они получали часть хлеба. Такая структура не могла прийтись по вкусу Махно. Он рассылает председателям комнезамов такого рода послания: "Рекомендую немедленно упразднить комитет незаможних селян, ибо это есть грязь"[579]. Тех, кто не выполнял эту "рекомендацию", махновцы уничтожали. Не удивительно, что весной 1920 г.

Казалось, что после победы над основными армиями белых большевики могут отказаться от крайностей политики «военного коммунизма», перейти к более демократическому курсу, отменить продовольственную разверстку, прекратить террор ЧК, восстановить полновластие советов. Но этого не было сделано. Даже солдаты не могли вернуться домой – из них были сформированы трудовые армии. В этих армиях сохранялась военная дисциплина, но они должны были не воевать, а работать.

Режим «военного коммунизма» сохранился – он не был временной вынужденной мерой. Коммунисты воспринимали разрушение рыночных отношений в ходе войны как прямую дорогу к послекапиталистическому обществу – коммунизму. Им не приходило в голову, что от недоразвитого капитализма можно двигаться не только вперед, но и назад. Общество-армия, кормящееся от дани с крестьян – картина, более соответствующая древности, чем современности. Но история не выносит как резких прорывов в будущее, так и резких откатов в прошлое. В стране продолжали жить люди, привыкшие к тому уровню развития цивилизации, до которого дошла Россия в начале века. Общество, напоминавшее его энтузиастам коммунизм, а критикам – одичание, вызывало отторжение большинства населения. Крестьяне, не в пример древней азиатской покорности, саботировали действия новой власти, соглашаясь «подмогнуть» красным, только попробовав белых шомполов. «Буржуазная интеллигенция» нашла себе место в «пролетарских» учреждениях, наполняя их духом здорового скепсиса. Торговцы, озираясь, нарушали всевозможные государственные монополии, торговали на Сенной и Сухаревской площадях столиц, не говоря уж о других городах. И даже низовка грозной «чеки» крышевала эту торговлю за толику малую. Все при «военном коммунизме» было основано на полутонах и размытых границах между «можно и нельзя», которые передвигались в зависимости от очередного поворота дискуссий в руководстве РКП(б).

Сохранение «военного коммунизма» без острой военной необходимости вызывало широкое недовольство крестьян. То и дело вспыхивали крестьянские восстания. В январе-феврале 1920 г. «вилочное» восстание охватило пространства Казанской, Уфимской и Самарской губерний. Началось оно с издевательств продотряда над крестьянами в селе Новая Елань, но быстро вовлекло сотни тысяч крестьян. Те ждали только сигнала. Пришлось стягивать силы 10 тысяч красноармейцев. Несколько сот человек погибло с каждой из сторон.

Снова стало расти влияние партий эсеров и меньшевиков, которые после отказа от вооруженной борьбы с большевиками смогли действовать полулегально. Их активистов все равно арестовывали, но прекратить агитацию социалистов за демократию не удавалось.

«Мирная передышка» длилась недолго – военный коммунизм не мог существовать в условиях мира. Советская Россия продолжала оставаться в состоянии войны с соседями и не скрывала намерений перенести мировой пожар на их территорию. Лидеры коммунистической партии не переставали повторять, что вот-вот может начаться новый подъем мировой революции, что крушение капиталистического мирового порядка уже началось, и советской республике предстоит стать плацдармом для новых революционных походов в Европу и Азию. Многие участники гражданской войны воспринимали такую перспективу с воодушевлением. Даже восставшие против коммунистов сибирские партизаны вели переговоры о возвращении в армию, чтобы воевать против беляков и японцев. Махновцы в конце 1920 г. будут обсуждать возможность уйти к Кемалю в Турцию, чтобы бить империалистов. За долгие годы войны миллионы людей отвыкли от мирного труда и умели только воевать.

Страны Антанты тоже провоцировали военное столкновение между Советской Россией и ее соседями. Руководители стран Запада не могли смириться с поражением белого движения. При их поддержке в мае 1920 г. польские войска генерала Пилсудского вторглись на Украину и захватили Киев. Но вскоре РККА перешла в контрнаступление и пересекла польскую границу. На польской территории было создано коммунистическое правительство «советской Польши», благо в советском руководстве был видный поляк Феликс Дзержинский. Красные войска приближались к Варшаве, командующий западным фронтом Михаил Тухачевский надеялся развернуть наступление через Варшаву на Берлин – в самое сердце капиталистической Европы. В Германии большевики ожидали получить поддержку немецких коммунистов, которые потерпели поражение в 1919 г., но не были разгромлены полностью. Но поляки не захотели жить в условиях «военного коммунизма». Тысячами они вступали в армию Пилсудского. В августе 1920 г. красная армия потерпела поражение под Варшавой и отступила из Польши. Не удалось удержать и Западные области Украины и Белоруссии.

Эпопея советско-польской войны способствовала росту повстанчества на Украине. Войска Петлюры действовали под общим командованием исторического противника – поляков. Петлюра был готов поделиться за это с Польшей украинскими территориями. После того, как Красная армия отбросила противника от Киева, и наметился мир с Польшей, петлюровцы ушли в рейд по Украине.

* * *

Война требовала ресурсов – отсюда новый нажим продразверстки, новые реквизиции – новая волна поддержки повстанчества крестьянами.

В 1920 г. тлевшее в Тамбовской губернии повстанческое движение вспыхнуло с новой силой. Характерно, что в 1917 г. Тамбовщина была одним из очагов выступлений крестьян, которые, не желая дожидаться Учредительного собрания, самочинно захватывали помещичьи земли и уничтожали усадьбы. Теперь на Тамбовщине развернулась жестокая вендетта – коммунисты расстреливали крестьян и разоряли деревни, крестьяне жестоко убивали всех, кто служил коммунистической власти. Повстанцы сформировали три армии с четкой организацией и контролировали сельские районы губернии. Поступления хлеба из нее практическим прекратились.

Политическое руководство движением осуществлял Союз трудового крестьянства (СТК). Идея создания таких союзов была выдвинута партией эсеров еще в мае. Но эсеры не рассчитывали, что Союзы вступят в жестокую вооруженную борьбу с режимом – ПСР была временно легальна и призывала к ненасильственному давлению на власть. Лидеры ПСР рассчитывали, что в результате возникнет массовое общероссийское движение, способное позднее свергнуть большевиков. Но пока они выступали против “голой партизанщины”.

Тамбовский губернский СТК играл роль политического руководства повстанческой армии, которой руководили Петр Токмаков, Александр Антонов и др. лидеры.